Розанов В.В. Афоризмы




12.02.2014
Автор проекта


_______

«Я только смеюсь или плачу. Размышляю ли я в собственном смысле? – Никогда!»

В.В. Розанов

Крупный русский философ Василий Васильевич Розанов (1856-1919). Розанов был хорошо известен в интеллектуальных кругах в царское время, но, как и многие религиозные мыслители, оказался «забыт» в советский период. В эпоху перестройки Розанов был «открыт» заново, поэтому его творческое наследие изучено еще недостаточно хорошо. С 1994 по 2010 год на русском языке выходило полное собрание сочинений Розанова. В позапрошлом году в рамках нашей серии «Философия России первой половины XX века» вышел том «Василий Васильевич Розанов». Том содержит исследования, посвященные биографии, творчеству и политическим взглядам русского мыслителя. В нем также даются некоторые аутентичные материалы. В статье П.Е. Палиевского «Розанов - мыслитель», которая входит в данный том, отмечается важность его философии для современности, а также оценка Розанова другими русскими философами. Приводим выдержку из статьи:

«М. М. Бахтин, отвечая на восхищение заново открывших его молодых людей, заговорил: читайте Розанова. Странно было это слышать от строгого и непреложного ума. Зачем была ему эта беспорядочность и не раз изобличенное отсутствие основ? Видел ли он тут школу, которую еще нужно было пройти, или некий источник, или иную, высшую непреложность – он не вдавался в разъяснения. Просто: читайте Розанова.
Лосев говорил о Розанове: «Гениальный был человек, да... Ведь что наговорил... Такое, что никакому позитивистски настроенному не снилось... А потом уже в советское время писал...». Главный упрек был в непоследовательности. Но чувствовалось, что Лосев говорит о чем-то тревожащем и очень глубоком, с чем придется посчитаться нашим временам.»
Теперь, когда Розанов начинает выходить из тени, слова «нетеоретический человек... всеприсутствующая потенция... Гегель и все это в сравнении с ним сладкая водичка», кажется, ближе всего подводят нас к определению этого явления. Наверное, так: именно «феномена», как пишет его публикатор, «явления», как повторяли участники вечера памяти Розанова в Институте мировой литературы. Потому что с этим явлением произошло в самом деле нечто чрезвычайное. Так называемое обыденное сознание, над которым долго и успешно потешались философы, вдруг вышло с Розановым на уровень философии и даже религии. Никто не предполагал подобного вторжения.
Теоретическая традиция говорит нам об онтологии, т. е. об укоренении мысли в основах бытия. Но тут словно бы сам предмет онтологии ожил, поднялся, как если бы ему надоело молчать и вмешался во взаимные расчеты не подозревавших об этой возможности теорий. Не исключено, что после Сократа и Достоевского это была третья и, может быть, сильнейшая из таких попыток в истории».


В.В.Розанов является разносторонним и парадоксальным мыслителем. Однако в его творчестве все-таки прослеживается главный мотив – таинственная взаимосвязь человека, Бога и половой принадлежности. Данная тема хорошо раскрыта в статье Ф.А. Фатеева о Розанове «Публицист в душой метафизика и мистика». Приводим выдержку из работы:

«Говорить о философии Розанова как о стройном и последовательном учении, конечно, не приходится, но при всей бессистемности и разнородности его философских высказываний, все же можно выделить опорные точки его миросозерцания в наиболее характерный для него период. В розановской философии, в основе которой — Бог и пол, мир воспринимается как некая тайна, как Космос — созданное Богом единое целое, обладающее душой и находящееся в вечном движении. Одушевленность мира Богом связана для Розанова с полом, который космичен — сочетания полов прослеживаются по всему мирозданию. Касание «миров иных», по мнению Розанова, проходит именно через пол. Истина существует, но она сокрыта от нас, иррациональна, и возможно лишь постепенное приближение к ней через интуитивное постижение. Розанов черпает вдохновение для своих религиозно-философских интуиций из страстного желания раскрыть эту тайну мира. Постоянно стремясь к тому, чтобы его мысль была онтологична миру, он не выводил онтологизма из своих гносеологических рассуждений, — наоборот, его теория познания опирается на бытие. Поэтому у Розанова высшие начала духа не отрываются от тварной природы, от плоти мира. Он не раз подчеркивал, что хотел «не дать хвалу плоти», а «ввести душу в плоть». Розанов утверждал пол именно как соединение плоти и духа: «Расторжение духа и плоти есть болезнь… Все живое хочет жить, т. е. удерживает дух и плоть в соединении». Пол для Розанова является воплощением природного начала, неотрывно связанного с религией: «Любить природу — значит любить Бога», «Образы Божии — вот что такое природа».

Рождение младенца с душой Розанов воспринимает как религиозное чудо — в этом акте, являющемся проявлением природного естества, характерном и для всего окружающего мира, созданного по Божьему замыслу, он видит проявление диалектической цельности бытия. Бог и пол у Розанова неразрывны. Утверждая святость семьи, Розанов отстаивает брак как реальное, а не формальное таинство, с признанием лежащего в его основе пола. Идеалу брака и семьи Розанов противопоставляет идеал монашеского аскетизма и как крайность той же тенденции — скопчество. В современном мире, считает Розанов, гармоническое единство плоти и духа, Бога и мира нарушено, прежде всего из за позитивистски пренебрежительного отношения к полу как природному началу. В результате семья разваливается, а пол становится воплощением скверны, греха, разврата. Но зарождение жизни, освященное Богом (младенец с душой), настаивает Розанов, не может быть греховным, порочным: «Нет собственно грязных предметов, а есть способ грязного воззрения на них…». На этом утверждении зиждется вся «философия пола» Розанова. По его мнению, разврат, проституция, убийство «незаконнорожденных» детей являются как раз следствием «грязного» взгляда на пол, обездушивания пола из за расторжения его связи с Богом. Раскрыть религиозную сущность пола, освятить рождение, считал Розанов, — это значит очистить от скверны основы жизни, «согреть» лишенный души мир.

Вполне естественно, что культ семьи, плодородия и деторождения приводит Розанова к увлечению древними религиями жизнетворчества — Ассирии, Вавилона, Древнего Египта и, в первую очередь, ветхозаветного Израиля. Европейская цивилизация, по мнению Розанова, загнивает — он повторяет это общеизвестное утверждение славянофильства, но для него деградация связана прежде всего с упадком семьи, чисто физиологическим восприятием пола, разделением духа и плоти. К тому же он, вопреки славянофилам, включает в европейскую цивилизацию и Россию. Религиозный натурализм Розанова вытекает из его опоры на органическое начало, из отказа от рационалистического механицизма, как и у всех мыслителей славянофильской ориентации. Но если у Данилевского и Леонтьева это привело к распространению биологических принципов на развитие общества, то у Розанова биологизм приобретает всеобъемлющий характер своеобразной реставрации архаического, почти первобытного религиозного натурализма..

В.В. Розанов известен своими афоризмами. Кульминацией его творчества, вероятно, являются поздние произведения, в которых он пытается воспроизвести процесс «понимания» во всей его интригующей и многосложной мелочности и живой мимике устной речи – процесс, слитый с обыденной жизнью и способствующий мыслительному самоопределению. Опубликованные работы «Уединенное» (1912), «Смертное» (1913), «Опавшие листья» (1913-1915) и др. выступают не столько философскими (в академическом смысле) сочинениями, сколько разбросанными в случайном порядке афоризмами, заметками, мыслями, цитатами, напрямую связанными с повседневностью. Они напоминают дневники «философа жизни». 

Приводим некоторые интересные высказывания Розанова из работы «Уединенное»: 

«Шумит ветер в полночь и несет листья… Так и жизнь в быстротечном времени срывает с души нашей восклицания, вздохи, полумысли, получувства… Которые, будучи звуковыми обрывками, имеют ту значительность, что «сошли» прямо с души, без переработки, без цели, без преднамеренья, - без всего постороннего… Просто, - «душа живет»… т.е. «жила», «дохнула»…»

«Лишь там, где субъект и объект – одно, исчезает неправда»

«Русская жизнь и грязна, и слаба, но как-то мила»

«Боишься потерять нечто единственное и чего не повторится. Повторится и лучшее, а не такое. А хочется «такого»…»

«Из безвестности приходят наши мысли и уходят в безвестность»

«Посмотришь на русского человека острым глазком… Посмотрит он на тебя острым глазком…

И все понятно. И не надо никаких слов.

Вот чего нельзя с иностранцем»

«Секрет писательства заключается в вечной и невольной музыке в душе. Если ее нет, человек может только «сделать из себя писателя». Но он не писатель… Что-то течет в душе. Вечно. Постоянно. Что? Почему? Кто знает? – меньше всего автор»

«Живи каждый день так, как бы ты жил всю жизнь именно для этого дня»

«В мысль проституции, - «против которой все бессильны бороться», - бесспорно входит: «я принадлежу всем»: т.е. то, что входит в мысль писателя, оратора, адвоката; чиновника «к услугам государства». Таким образом, с одной стороны, проституция есть «самое социальное явление», до известной степени прототип социальности, - и даже можно сказать, что rei publicae natae sunt ex feminis publicis, «первые государства родились из инстинкта женщин проституировать»… По крайней мере, это не хуже того, что «Рим возвеличился от того, что поблизости текла река Тибр» (Момсен) или «Москва – от географических особенностей Москвы-реки». А с другой стороны, ведь и действительно в существо актера, писателя, адвоката, даже «патера, который всех отпевает», - входит психология проститутки, т.е. этого и равнодушия ко «всем», и ласковости со «всеми». «Вам похороны или свадьбу?», - спрашивает вошедший поп, с равно спокойной, неопределенной улыбкой, готовой перейти в «поздравление» или «сожаление». Ученый, насколько он публикуется, писатель, насколько он печатается, - суть, конечно, проституты… Проституцию, по-видимому, «такую понятную», - на самом деле невозможно обнять умом по обширности мотивов и существа. Что она народнее и метафизичнее, напр., «ординарной профессуры» - и говорить нечего… В сущности, вполне метафизично: «самое интимное – отдаю всем»…»

«В России вся собственность выросла из «выпросил», или «подарил», или кого-нибудь «обобрал». Труда собственности очень мало. И от этого она не крепка и не уважается»

«Вечно мечтает, и всегда одна мысль: как бы уклониться от работы… Русские…»

«Два ангела сидят у меня на плечах: ангел смерти и ангел слез. И их вечное пререкание – моя жизнь»

«Сатана соблазнил папу властью; а литературу он же соблазнил славою…»

«Сущность молитвы заключается в признании глубокого своего бессилия, глубокой ограниченности. Молитва – где «я не могу»; где «я могу» - нет молитвы»

«Я думал, что все бессмертно. И пел песни.

Теперь я знаю, что все кончится. И песня умолкла»

«Страшная пустота жизни. О, как она ужасна…»

«То знание ценно, которое острой иголкой прочертило по душе. Вялые знания - бесценны»

«С выпученными глазами и облизывающийся – вот я. Некрасиво? Что делать»

«Слабохарактерность – главнейший источник неправдивости. Первая (неодолимая) неправда – из боязни обидеть другого. И вот почему Бог не церемонится с человеком. Мы все церемонимся друг с другом, и все лжем»

«Вся «цивилизация XIX-го века» есть медленное, неодолимое и, наконец, восторжествовавшее просачивание всюду кабака.

Кабак просочился в политику – это «европейские (не английский) парламенты».

Кабак прошел в книгопечатание. Ведь до конца XIX-го века газет почти не было (было кое-что), а была только литература. К концу XIX-го века газеты заняли господствующее положение в печати, а литература – почти исчезла.

Кабак просочился в «милое хозяйство», в «свое угодье». Это – банк, министерство финансов и социализм.

Раз я видел работу «жатвенной машины». И подумал: тут нет Бога.

Бога вообще в «кабаке» нет. И сущность XIX-го века заключается в оставлении Богом человека»

«Человек без роли?

- Самое симпатичное существование»

«Слава – не только не величие; слава – именно начало падения величия… Смотрите на церкви, на царства и царей»

Афоризмы и размышления Розанова, в изобилии представленыв его поздних работах («Уединенное», «Опавшие листья», «Последние листья» и др.).

«Европейская цивилизация погибнет от сострадательности… Механизм гибели европейской цивилизации будет заключаться в параличе против всякого зла, всякого негодяйства, всякого злодеяния: и в конце времен злодеи разорвут мир»

«Могучие дерева вырастают из старых почв»

«Взгляните на растение. Ну там «клеточка к клеточке», «протоплазма» и все такое. Понятно, рационально и физиологично.
«Вполне научно».
Но в растении, «как растет оно», есть еще художество. В грибе одно, в березе другое: но и в грибе художество, и в березе художество.
Разве «ель на косогоре» не художественное произведение? Разве она не картина ранее, чем ее можно было взять на картину? Откуда вот это-то?!
Боже, откуда?
Боже, - от Тебя»

«Почему этот соня к тому же вечно врет?... Русские»

«Постоянно что-то делает, что-то предпринимает… Евреи»

«Боль жизни гораздо могущественнее интереса к жизни. Вот отчего религия всегда будет одолевать философию»

«Только горе открывает нам великое и святое. До горя – прекрасное, доброе, даже большое. Но никогда именно великого, именно святого»

«Пушкин… я его ел. Уже знаешь страницу, сцену: и перечтешь вновь; но это – еда. Вошло в меня, бежит в крови, освежает мозг, чистит душу от грехов»

«Не будь Шопенгауэра, мне, может, было бы стыдно: а как есть Шопенгауэр, то мне «слава Богу». Из Шопенгауэра я прочел только первую половину первой страницы (заплатив 3 руб.): но на ней-то первою строкою и стоит это: «Мир есть мое представление»
– Вот это хорошо, - подумал я по-обломовски. – «Представим», что дальше читать очень трудно и вообще для меня, собственно, не нужно»

«Язычество – утро, христианство – вечер.
Каждой единичной вещи и целого мира.
Неужели не настанет утра, неужели это последний вечер?...»

«Несу литературу как гроб мой, несу литературу как печаль мою, несу литературу как отвращение мое»

«Любовь подобна жажде. Она есть жаждание души тела (т.е. души, коей проявлением служит тело). Любовь всегда – к тому, чего «особенно недостает мне», жаждущему.
Любовь есть томление; она томит; и убивает, когда не удовлетворена.
Поэтому-то любовь, насыщаясь, всегда возрождает. Любовь есть возрождение.
Любовь есть взаимное пожирание, поглощение. Любовь – это всегда обмен – души-тела. Поэтому когда нечему обмениваться, любовь погасает. И она всегда погасает по одной причине: исчерпанности матерьяла для обмена, остановки обмена, сытости взаимной, сходства-тожества когда-то любивших и разных»
«Грусть – моя вечная гостья. И как я люблю эту гостью.
Она в платье не богатом и не бедном. Худенькая. Я думаю, она похожа на мою мамашу. У нее нет речей, или мало. Только вид. Он не огорченный и не раздраженный. Но что я описываю; разве есть слова? Она бесконечна»
Грусть – это бесконечность! Она приходит вечером, в сумерки, неслышно, незаметно. Она уже «тут», когда думаешь, что нет ее. Теперь она, не возражая, не оспаривая, примешивается ко всему, что вы думаете, свой налет: и этот «налет» - бесконечен»

«В «социальном строе» один везет, а девятеро лодарничают…
И думается: «социальный вопрос» не есть ли вопрос о девяти дармоедах из десяти, а вовсе не в том, чтобы у немногих отнять и поделить между всеми»

«Национальность для каждой нации есть рок ее, судьба ее; может быть, даже и черная. Судьба в ее силе. «От Судьбы не уйдешь»: и из «оков народа» тоже не уйдешь»

«Попы – медное войско около Христа.
Его слезы и страдания – ни капли в них. Отроду я не видал ни одного заплакавшего попа. Даже «некогда»; все «должность» и «служба».
Как «воины» они и защищают Христа, но в каком-то отношении и погубляют его тайну и главное. 
Между прочим, ни в ком я не видал такого равнодушного отношения к смерти, как у попов. «Эта метафизика нам нипочем».
Но, однако, при всех порицаниях как страшно остаться без попов. Они содержат вечную возможность слез: позитивизм не содержит самой возможности, обещания.
Недостаток слез у попа и есть недостаток; у позитивистов – просто нет их, и это не есть нисколько в позитивизме «недостаток». Вот в чем колоссальная разница»

«Нужно, чтобы о ком-нибудь болело сердце. Как это ни странно, а без этого пуста жизнь»

«Всегда в мире был наблюдателем, а не участником. Отсюда такое томление»

«С детьми и горькое – сладко. Без детей – и счастья не нужно.
Завещаю всем моим детям, - сын и 4 дочери, - всем иметь детей. Судьба девушки без детей – ужасна, дымна, прогоркла.
Девушка без детей – грешница. Это «канон Розанова» для всей России»

«Всё воображают, что душа есть существо. Но почему она не есть музыка?
И ищут ее «свойства» («свойства предмета»). Но почему она не имеет только строй?»

«Вовсе не университеты вырастили настоящего русского человека, а добрые безграмотные няни»

***

«Мысли его, как лекарство с коньяком, всасываются в кровь мгновенно»

Один из критиков о работах позднего Розанова

Известно, что Розанов видел в Достоевском идеал русского художника. Некоторые исследователи отмечают стилистическое сходство между поздними работами Розанова («Уединенное», «Опавшие листья» и др.) и «Дневником писателя» Достоевского. Русских мыслителей сближает еще и то, что на основе своих дневников и заметок они были восприняты современной им публикой как «юродствующие». Критики не без оснований замечали, что и Розанов, и Достоевский предстают в своих работах как сложные, противоречивые и местами безумные натуры. Сравнительному анализу произведений русских мыслителей, а также рецепции со стороны критиков посвящено исследование И.Л. Волгина «“Дневник писателя” Достоевского и “Опавшие листья” Розанова» (2009). Приводим интересные замечания из данной статьи:

«Духовная близость Розанова и Достоевского настолько очевидна, что нет необходимости лишний раз указывать на это обстоятельство. И «как литератор», и «как частное лицо» Розанов, конечно, «человек Достоевского». «Мне всегда казалось, – говорит Н. А. Бердяев, – что он зародился в воображении Достоевского, и что в нем было что-то похожее на Федора Павловича Карамазова, ставшего писателем». Несмотря на некоторую сомнительность комплимента, вряд ли он мог бы смутить Розанова. Ибо, безусловно, живущее в нем карамазовское начало (в первую очередь острый интерес к «тайнам пола» и «изгибам» человеческого духа, «безудерж» и кощунство) преображалось розановской гениальностью, придававшей многозначный мерцающий смысл самым категоричным его суждениям. Связь между двумя писателями возникает прежде всего в сфере художественного мирочувствования. Не «убеждения», не «миросозерцание», а нечто более трудноуловимое, ментальное сближает авторов «Дневника писателя» и «Опавших листьев»…

«Дневник писателя», как и «Опавшие листья», не представляет собой дневника в настоящем смысле этого слова – т. е. того, что пишется исключительно «для себя» и не предполагает немедленного обнародования. В обоих случаях это искусные жанровые имитации. Оба автора имеют в виду Другого – значительную по размеру аудиторию, которая, желает она этого или нет, воспринимает их «дневниковые усилия» именно как литературу. И если Достоевский указывает на дневниковость самим названием своего моножурнала, то у Розанова нигде нет подобных определений. Розановские миниатюры – вовсе не хроника «действительной жизни» (хотя отдельные происшествия могут фиксироваться), а поток сознания – с демонстративным отсутствием каких-либо признаков его «публицистического» оформления…

Еще задолго до появления «Опавших листьев» Вл. С. Соловьев назвал Розанова «юродствующим». Это вообще любимое словечко «прогрессивной критики» (к которой, впрочем, не относится сам Вл. Соловьев). Отсюда – бесподобное ленинское определение Толстого: «помещик, юродствующий во Христе». Между тем в русской традиции юродство – едва ли не единственная ненаказуемая форма обличения власти, попытка говорить истину царям без улыбки. Обвинение в юродстве или по меньшей мере в умственной неполноценности – общий «фирменный знак» критики, поносящей Чаадаева, Толстого, Достоевского, Розанова...

«Ум г. Достоевского имеет болезненные свойства» – это «медицинское» заключение «Петербургской Газеты» разделялось почти всем консилиумом мелкой столичной прессы. «Многие мысли и положения (“Дневника”. – И. В.) до того странны, что могли появиться только в болезненно-настроенном воображении». «Признаюсь, я с нетерпением разрезал январскую тетрадку этого дневника. И что за ребяческий бред прочел я в ней?». «...Когда вы дошли до подписи автора, то вам становится ясно, что, с одной стороны, г. Достоевский фигурирует в качестве то добродушного, то нервно брюзжащего и всякую околесицу плетущего старика, который желает, чтобы с него не взыскали, а с другой стороны, что и вам-то самим нечего с него взыскивать». «Говорите, говорите, г. Достоевский, талантливого человека очень приятно слушать, но не заговаривайтесь до нелепостей и лучше всего не отзывайтесь на те “злобы дня”, которые стоят вне круга ваших наблюдений...». «...Он желает убедить других, а может быть, и себя в том, что его путь – путь логической мысли, а не болезненного ощущения».

Ярлык юродивого навешивается и на Розанова. «Но здесь уже мы стоим лицом к лицу с бредом пигмея, не видящего истинного уровня своих умственных сил и писательского таланта... За кошмаром словесной хулы ощущается даже нечистая какая-то психология автора, растрепанная гадость мотивов... Он плещет в них (своих идейных противников. – И. В.) брызгами своего гаденького порицания и смеха», «Ноздревская разнузданность – и ничего другого», «Все это сплошной бред Розанова с отвратительным оттенком садизма». В. Полонский утверждает, что «в книгах Розанова запечатлелась душа обывателя до самых последних ее глубин», что он – «гений обывательщины» и что «его последние книги – пошлейшие книги не только в русской, но, пожалуй, и во всей мировой литературе», а сам он – «Великий Пошляк». Л. Д. Троцкий без обиняков называет покойного писателя «заведомой дрянью, трусом, приживальщиком, подлипалой». И даже оставившая позже замечательные воспоминания о Розанове З. Н. Гиппиус (Антон Крайний) откликается на «Уединенное» следующим образом: «Нельзя! Нельзя! Не должно этой книги быть». И Розанов в «Опавших листьях» отвечает на этот страстный выпад с бесподобной искренностью и одновременно с иронией: «С одной стороны, это – так, и это я чувствовал, отдавая в набор. “Точно усиливаюсь проглотить и не могу” (ощущение отдачи в набор). Но, с другой стороны, столь же истинно, что этой книге непременно надо быть, и у меня даже мелькала мысль, что, собственно, все книги – и должны быть такие, т. е. “не причесываясь” и “не надевая кальсон”. В сущности, “в кальсонах” (аллегорически) все люди не интересны». 

Впрочем, Розанов сам готов порой подыграть почтеннейшей публике и занять отводимую ему нишу. Его самоуничижительные (или, напротив, самовосхваляющие) характеристики – это литературные маски, правда, почти приросшие к лицу…»






Другие статьи